logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

Знаменитая странная, неразгаданная поэма Александра Блока. Прошло без малого девяносто лет со дня ее появления, а споры о «Двенадцати» продолжаются и разрастаются. К счастью, миновали те времена, когда дискуссии протекали так, как об этом сказано в известной грустной шутке: по-разному выступили Заяц, Ежик, Лиса и другие, а потом встал Лев и выразил общее мнение, после чего дискуссия прекратилась. Теперь дышать стало легче, однако еще не настало время для категорического суждения и исчерпывающего толкования «Двенадцати». И настанет ли? Но можно попытаться по крайней мере отсечь явно абсурдные и поставить под сомнение неубедительные высказывания о поэме, которыми изобиловали статьи, монографии и школьные учебники на протяжении долгих советских десятилетий.

Из них можно было узнать (главное!), что Блок приветствовал большевиков, прославил, воспел Октябрьскую революцию, что поэма выражает политическое кредо создателя. Проникло в печать утверждение, что поэт отрекся от своего творения. Но автор в «Записке о „Двенадцати“» (1 апреля 1920 года, за полтора года до смерти) опроверг измышления тех и других: «Оттого и не отрекаюсь от написанного тогда, что оно было писано в согласии со стихией: например, во время и после окончания „Двенадцати“ я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум вокруг – шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира). Поэтому те, кто видит в „Двенадцати“ политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи… Я смотрел на радугу, когда писал „Двенадцать“: оттого в поэме осталась капля политики». Поэтому напрасно ставят в один ряд публицистическую статью Блока «Интеллигенция и революция» и его поэму: там Блок – философ и публицист, здесь – художник, поэт, здесь радуга, многоцветность, многозначность и невольная «капля политики». Там рассуждение, здесь изображение. Вообще же от политики Блок и прежде не отстранялся: «„Быть вне политики“? С какой же это стати? Это значит – бояться политики, прятаться от нее, замыкаться в эстетизм и индивидуализм, предоставлять государству расправляться с людьми как ему угодно, своими устаревшими средствами».

Говоря о своей поэзии в 1920 году, Блок предугадывал грядущие тенденциозно политизированные интерпретации новых идеологов. Они возникли и стали господствующими на многие годы. Несколько цитат из учебников разных авторов: Блок показал, что «революционный народ делает великое, святое дело, и оно достойно благословения», а благословляет революционеров не кто иной, как Иисус Христос, образ которого, впрочем, «был чужд народу»; Блок «отвергал религию»; «Блок приветствует происходящее, „Двенадцать“ – поэма, „прославляющая Октябрь“»; «не только в пафосе разрушения, но и в пафосе революционного преобразования видит автор „Двенадцати“ смысл разворачивающихся событий» и т. п. Красногвардейцы, понятно, – апостолы, несущие коммунистическое счастье народу; у Петрухи, «подлинной личности», – высокая духовность и глубокая любовь к Катьке: «Блок возвысил любовь простого человека, которому буржуазная литература отказывала в способности к сложным душевным переживаниям» (цитирую учебник).

Примитивно идеологизированная ложь уживается во многих исследованиях, учебниках и пособиях с полуправдой, благо неопределенность и противоречивость скупых самооценочных заметок поэта оставляла лазейку для конъюнктурных умозаключений «блоковедов». Но кто из мыслящих педагогов способен (или обязан?) повторять ахинею далеких и, увы, близких лет?

Что же на самом деле представляют собой «апостолы революции», какими изобразил их Блок? Куда и зачем они идут? Ведь стержень поэмы, ее смысловой центр – неуклонное движение двенадцати красногвардейцев. Это новые хозяева страны, захватившие власть; они идут «державным шагом», который, правда, иногда сбивается суетливыми перебежками («Стой, стой! Андрюха, помогай! Петруха, сзаду забегай!..»), сопровождается выкрикиванием плакатных лозунгов общего характера и – непрерывно – пальбой из ружей, превращающей живых в трупы и даже снег – в «снежный прах». Они гегемоны надолго, идут «вдаль». Чего хотят? Залить землю кровью, раздуть «мировой пожар в крови», уничтожить буржуев и «толстозадую Русь». Они всюду ищут «незримого лютого врага». О других целях, о созидательных, преобразовательных стремлениях, о благе трудящихся (надежды Блока в упомянутой статье) – ни о чем этом в поэме не говорится. Это темные, неграмотные, невежественные люди, но вполне готовые к варварскому разрушению чего бы то ни было, это уголовники и по внешности, и по сути:

В зубах цигарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз!

Они идут «без имени святого», им «всё дозволено». Рефреном и лейтмотивом звучат слова: «Эх, эх, без креста», логично рифмующиеся с «тра-та-та» – очередью, несущей смерть. Для красногвардейцев лишить жизни человека – всё равно что разгрызть семечко. У Блока не бывает случайных сближений строк:

Уж я темячко

Почешу, почешу…

Уж я семячки

Полущу, полущу…

Уж я ножичком

Полосну, полосну!

Знаменательно, что именно с последних двух строк Блок начал работу над поэмой.

За спиной «гегемонов» – пустота: ни человечности, ни культуры, ни высшего Судии: «ко всему готовы, ничего не жаль». И революционный камуфляж не может прикрыть зловещей сущности убийц, получающих удовлетворение от пальбы в кого угодно, будь то гулящая Катька или невидимый Иисус Христос. Сколько радости доставляет им сознание того, что они могут безнаказанно «ножичком полоснуть», или садистское воспоминание о том, как кто-то (может быть, из них же) уже полоснул однажды ножом по Катькиной шее. И «руки в крови» у них давно, и «выпить кровушку» – обычное дело. Слабо верится в благородные цели и «идейные базисы» грабителей и мародеров:

Запирайте етажи,

Нынче будут грабежи!

Кого грабят? Только богачей? Как бы не так! Это не Дубровский.

Моральный уровень этих не то анархистов, не то большевиков настолько низок, а жизненные понятия и интересы настолько примитивны, что ни о каких глубоких чувствах и высоких помыслах говорить не приходится. Убийство, грабежи, пьянство, разврат, цинизм («спать с собою положи…»), «черная злоба» («святая» ли?) и равнодушие к человеческой личности, высокомерное презрение к душевному миру человека, ставшего пешкой, прикрываемое ссылками на сложную эпоху, трудности жизни («Верно, душу наизнанку вздумал вывернуть?.. Не такое нынче время, чтобы нянчиться с тобой»), – вот моральный облик тех, кто, по мнению автора учебника, «делает великое, святое дело».

В некоторых учебниках предпринимается, на мой взгляд, безнадежная попытка найти все-таки достойного героя среди красногвардейцев. Я уже упоминал его и цитировал соответствующий опус. Речь идет о Петрухе. В двух учебниках я прочел, что Петруха убил гулящую Катьку из ревности, хотя даже школьники знают, что Петька и не думал губить Катьку, а стрелял, как и его сообщники, в «буржуя» Ваньку. Выпускникам сообщается, что «для автора „Двенадцати“ чувство красногвардейца Петрухи не просто эпизод его жизни, а проявление его духовности, необходимой подлинной личности…» Вот он, оказывается, какой – простой, сложный, духовно-душевный и высоконравственный защитник революции! Таких полноценных, можно сказать, идеальных личностей нет в убогой, прогнившей буржуазной литературе, которая, видите ли, простым людям «отказывала в способности к сложным переживаниям».

Посмотрим же, что это за потрясающая личность и необыкновенная любовь:

Из-за удали бедовой

В огневых ее очах,

Из-за родники пунцовой

Возле правого плеча…

И это все? Больше ничего о достоинствах возлюбленной «девки» Петька не может сказать, вспоминает только, что проводил с ней «хмельные» ночи. Из-за чего же литературный сыр-бор разгорелся? И старшеклассников уверяют, что автор «Стихов о Прекрасной Даме» и «Снежной маски» преподносит это как «глубокое чувство»? Не смехотворно ли? Да и герой-то наш из-за «пунцовой родинки» блудливой особы страдал недолго. Товарищи – «апостолы», увидев пристреленную Катьку, не моргнув глазом, перешагнули через труп, гаркнув: «Лежи ты, падаль, на снегу» (она же – «дура», «холера»). А Петрухе сказали несколько несочувственных слов. И что же?

Он головку вскидавает,

Он опять повеселел.

Единственная сознательно не зарифмованная строка в поэме. Она останавливает изумленное внимание читателя, который, возможно, сделает вывод: «Ничего себе „глубокая любовь“, „духовность“, „сложная личность“ …На нее и рифмы жалко». К тому же прямо за этой строкой следует:

Эх, эх!

Позабавиться не грех!

Нет тут никакой высоконравственной могучей любви новоявленного героя, а есть символическая группа бандитов, творящих злодеяния. Не двенадцать апостолов, а скорее по Некрасову, высоко ценимому Блоком:

Было двенадцать разбойников.

Был Кудеяр – атаман,

Много разбойники пролили

Крови честных христиан…

Пьянство, убийство, грабеж…

Они идут вдаль, всё больше погружаясь в «кромешную тьму». В Библии сказано:

Стезя праведных – как светило лучезарное, которое более и более светлеет до полного дня.

Путь же беззаконных – как тьма; они не знают, обо что споткнутся (Прит. 4, 18–19).

Таковы красногвардейцы, изображённые Александром Блоком, такими он их увидел, такой «шум» вместо «музыки революции» он услышал. И давно пора перестать подвергать головы детей старокоммунистической обработке, выдавая черное за белое.

Из статьи в статью кочует оправдательное клише: «Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? Потому, что там насиловали и пороли девок…» и т. п. Но эти слова Блока лишь объясняют некоторые возможные причины крестьянского мщения, «бессмысленного и беспощадного». Вспоминается рассказ М. Горького о том, как крестьяне, расположившиеся после Октябрьского переворота в Зимнем дворце, с мстительным удовольствием испражнялись в драгоценные вазы, хотя туалеты были рядом. Не думаю, что, даже объясняя причины преступного сожжения любимой шахматовской усадьбы, личной библиотеки, Блок мог бы назвать это святым делом. И ссылки на отвращение Блока к буржуазии, на отдельные устные высказывания о революции и даже на его статьи не всегда помогают при анализе такой поэмы, как «Двенадцать». Да и высказывания Блока противоречивы. В том же январе 1918 года он с горечью записывает в дневнике, что разрушают церкви, даже Кремль, не «во имя высших ценностей», а «только из озорства».

Известно, что герои Пушкина, Бальзака, Толстого жили своей жизнью, порой удивляя их создателей, а идейный замысел мог неожиданно трансформироваться в процессе его художественного воплощения. Красногвардейцы Блока живут и ведут себя естественно для них, а не так, как хотелось бы иным критикам и популяризаторам. Здесь, в поэме, автор выступает как гениальный художник, наблюдатель, вышедший на завьюженную петербургскую улицу и сумевший увидеть, услышать и отразить творящееся вокруг.

«В январе 1918 года я последний раз отдался стихии не менее слепо, чем в январе 1907 или в марте 1914», – признавался поэт. А несколько раньше, 14 апреля 1917 года, он сделал такую запись в дневнике: «Я не имею ясного взгляда на происходящее, тогда как волею судьбы я поставлен свидетелем великой эпохи. Волею судьбы (не своей слабой силой) я художник, т. е. свидетель».

Именно в качестве художника автор, создавая свою поэму, как видно, не ставил перед собой никаких агитационных задач. Это подтверждает и его «Записка о „Двенадцати“». В то же время идейная позиция Блока в самом начале 1918 года достаточно определенно выражена в его публицистике тех дней, более всего – в статье «Интеллигенция и революция». В этой статье он еще полон веры в благие начинания и цели большевиков: «Переделать всё. Устроить так, чтобы всё стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью». Иллюзорные ожидания лопнут, отрезвление и разочарование наступят очень скоро и приведут к трагическим последствиям, но пока Блок, так же как и многие представители российской интеллигенции, – во власти радужных мечтаний.

Ряд свидетельств современников подтверждает, что состояние самообмана у Блока было кратковременным. Двоюродный брат поэта записал слова Блока об изменении его взглядов: «Это произошло до весны 1918 года. А когда началась Красная Армия и социалистическое строительство (он как будто поставил кавычки в эти последние слова), я больше не мог. И с тех пор не пишу».

Вспоминает Андрей Белый: «…он говорил, что не мог бы выйти даже на улицы Петрограда: не вынес бы чисто внешнего вида теперешней жизни…»

Запись в дневнике поэта от 21 августа 1918 года: «Как безвыходно всё. Бросить бы всё, продать, уехать далеко на солнце и жить совершенно иначе».

Исходя из всего сказанного, мне кажется, надо, с одной стороны, учитывать политическое кредо Блока короткого январского периода 1918 года, а с другой (и это главное) – рассматривать поэму как произведение, не находящееся в рабской зависимости от сиюминутных политических настроений автора. Весьма любопытно воспоминание Корнея Чуковского, часто общавшегося с поэтом: «Написав „Двенадцать“, он все эти три с половиной года старался уяснить себе, что же у него написалось. Многие помнят, как пытливо он вслушивался в то, что говорили о „Двенадцати“ кругом, словно ждал, что найдется такой человек, который наконец объяснит ему значение этой поэмы, не совсем понятной ему самому…»

Однажды Горький сказал ему, что считает его поэму сатирой. – «Это самая злая сатира на всё, что происходило в те дни. – Сатира? – спросил Блок и задумался. – Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю.» (К. Чуковский. Александр Блок как человек и поэт, 1921). Интересно, что «едкой сатирой на русскую революцию, на ее опошленные лозунги» назвал «Двенадцать» и Юлий Айхенвальд.

Мы уже видели, как, несмотря на веру в революцию духа, в правоту «священного безумия» народа, крушащего старый мир, и ожидание близкой освежающей грозы, Блок крайне нелестно изобразил красногвардейцев, олицетворяющих новую власть. Но не исключено, что где-то, подспудно, у Блока притаилась идея о том, что этих людей, их порочность, можно оправдать, можно их простить, ибо таков менталитет России, а Россия (всякая!) всё равно любима. По поводу этой особенности поэта замечает Даниил Андреев («Роза мира»): «Любые берлоги утробной, кромешной жизни, богохульство и бесстыдство, пьяный омрак и разврат —

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.

Не только такой, но уже именно такой». И Д. Андреев добавляет: «Это другой вид мистического сладострастия». С автором «Розы мира» можно спорить, но не эта ли позиция и не такая ли любовь к России заставила честного, искреннего поэта внести в поэму ту «каплю политики», по его выражению, которая осталась в ней? Это, пожалуй, те немногие строки, в которые просочилось сквозь преобладающую иронию некое сочувствие красногвардейцам: «Как пошли наши ребята…» (3-я глава). Впрочем, и здесь не воспевание и не идейная поддержка, а скорее просто человеческое сострадание юным обманутым людям, испытывающим не вдохновение и радость, а «смертную скуку» и «горе горькое» (ср. также гл. 8), одетым в «рваное пальтишко» и с ружьецом идущим на явную гибель – «буйну голову сложить» ради того, чтобы «раздуть мировой пожар в крови». Весь основной текст рисует жуткий образ оголтелых бандитов, и здесь победа Блока – художника и Блока – объективного свидетеля событий над «политиком» несомненна.

Но если современная характеристика красногвардейцев, предложенная выше, на мой взгляд, не должна вызывать серьезных возражений, то решение другой проблемы, чрезвычайно важной и имеющей прямое отношение к выяснению смысла всей поэмы, в том числе к осмыслению роли красногвардейцев, остается весьма спорным и запутанным. Я имею в виду место и роль в произведении образа Иисуса Христа. Об этом в литературоведении упоминали вскользь и, как правило, в двух вариантах:

1) Блок хотел подчеркнуть святость и величие Октябрьской революции;

2) эта концовка – досадная оплошность поэта, несоответствие общему пафосу поэмы.

И, конечно, самым распространенным утверждением было то, что Христос возглавляет шествие революционеров. Два примера: «Блок со всей остротой чувствовал, насколько канонический образ „спасителя“ и „искупителя“, ставший орудием поповщины, в течение веков служивший целям духовного угнетения и лживого утешительства, противоречит всей идейно-художественной тональности его поэмы» (В. Орлов. Поэма Александра Блока «Двенадцать». М., 1967).

«Поставить во главе красногвардейцев Христа означало со стороны поэта благословить революцию» (А. Турков в учебной книге «Русская литература XX века». М., 1994).

Попробуем разобраться. Христос упомянут в поэме несколько раз. «Господи, благослови!» – восклицают революционеры, не верующие в Бога, но призывающие Его благословить безбожно раздуваемый ими «мировой пожар в крови». Они же, придравшись к слову, наставительно вразумляют Петруху, невзначай обмолвившегося: «Ой, пурга какая, Спасе», что обращаться к Спасителю бесполезно и, очевидно, не подобает атеистам – защитникам Октября. И, наконец, торжественный авторский текст концовки – явление Христа с кровавым флагом в руке – эпизод ключевой. «Ой, пурга какая, Спасе» – не стоит принимать всерьез, это такое же бытовое выражение, как «боже мой», в нем нет религиозного содержания. Кто выкрикнул «Господи, благослови!» – неясно, но на этот возглас красногвардейцы почему-то не отреагировали, хотя он значительнее оговорки Петрухи. Чем это объяснить – не знаю.

Главная идейная загадка (или разгадка?) заключена в последней строфе поэмы. Судя по дневниковым записям, эта концовка беспокоила не только советских литературоведов, но не давала покоя и Блоку, который ни разу не прокомментировал своей поэмы, не объяснил публично и смысла ее последних строк, но из его записей, не предназначенных для печати, можно сделать вывод, что Христос как-то связан с красногвардейцами, хотя и не идет «во главе» их, а находится где-то впереди, невидимый за вьюгой, над вьюгой, над происходящим на земле. Дневниковые записи и высказывания Блока по этому поводу крайне немногочисленны: «Я только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом пути, то увидишь „Исуса Христа“. Но я иногда сам глубоко ненавижу этот женственный призрак». И слово «призрак», и кавычки вокруг имени Христа – всё как будто говорит о мираже, иллюзорности, нереальности видения «на этом пути». Однако есть и запись о «страшной мысли», поразившей поэта: с красногвардейцами должен идти не Христос, а Другой (20 февраля 1918 года).

Но кто же все-таки появляется в поэме и с кем он? Только что, дописав последние строки, Блок назвал себя гением, но в тот же миг обрек себя на мучительную внутреннюю борьбу: «Что Христос идет перед ними – несомненно. Дело не в том, „достойны ли они его“, а страшно то, что опять Он с ними, и другого пока нет; а надо Другого? – Я как-то измучен». Теперь, кажется, ход мыслей Блока становится яснее: да, это Христос, и он идет с красногвардейцами, хотя они этого не заслуживают, их сопровождать должен кто-то Другой. По поводу Другого можно строить какие угодно догадки: земной начальник, комиссар и тому подобное (но к чему тогда значительность прописной буквы?) – или лже-Христос, антихрист, предсказанный Священным Писанием (к последней версии склонялся Анатолий Якобсон).

Сейчас нам важно выяснить, что виделось Блоку. А ему, когда он писал свое произведение, виделся Иисус Христос «в белом венчике из роз», идущий с бойцами революции. Христос ли? Вернемся чуть позже к этому вопросу, а сначала выслушаем два мнения авторитетных людей. «Имя Христа произнесено всуе», – заключил Ю. Айхенвальд («Александр Блок», 1921). А Максимилиан Волошин еще в октябре 1918 года заметил: «…Христос вовсе не идет во главе двенадцати красногвардейцев, а, напротив, преследуется ими…» («А. Блок и И. Эренбург»). М. Волошин прав: он читал поэму, а не записные книжки Блока, но где в поэме сказано, что Христос «с ними» или «во главе» их? Не сказано. Нет, Христос не ведет за собой красногвардейцев. Блок летом 1918 года писал художнику-иллюстратору Ю. Анненкову: «Самое конкретное, что могу сказать о Христе: белое пятно впереди, белое, как снег, и оно маячит впереди, полумерещится – неотвязно; и там же бьется красный флаг, тоже маячит в темноте. Всё это – досадует, влечет, дразнит, уводит вперед за пятном, которое убегает». Белое пятно на фоне черного ночного неба убегает от преследующих его красногвардейцев – вот символика Блока, не дающая оснований для тенденциозных политических трактовок.

Кого же они ищут во тьме ночной? «Буржуи» разгромлены. Один вон стоит, жалкий, на перекрестке. Зачем его искать? Ванька? В него стрельнуть можно, но какой он «буржуй»? Однако поиск продолжается, и много лет еще будут искать и уничтожать реальных и мнимых врагов. Обратимся снова к Волошину:

Буржуя не было, но в нем была потребность.

Для революции необходим капиталист,

Чтоб одолеть его во имя пролетариата.

Его слепили наскоро:

                  из лавочников, из купцов,

Помещиков, кадет и акушерок.

Его смешали с кровью офицеров,

Прожгли, сплавили в застенках Чрезвычаек,

Гражданская война дохнула в его уста…

М. Волошин «Буржуй», 1919

Реальных врагов, «буржуев», нет: «паршивый пес» «ковыляет позади», и теперь новые хозяева жизни ищут «незримого врага». Он наконец найден: вроде бы свой, «товарищ», да еще с красным флагом в руке, но подозрительно прячется за стенами домов. Расстрелять! Они не знают, что это Иисус, и не в силах убить его, но выстрелы символичны, а символы в поэзии Блока играют не последнюю роль.

Мне довелось прочесть проповедь о. Павла Флоренского «Вопль крови», произнесенную в 1906 году, Поразила одна фраза: «Но неужто оттого только, что Христос не виден, стрелять в Него можно?» Кто знает, быть может, Блок был знаком с этой проповедью, возможно, эта мысль получила неожиданное развитие в «Двенадцати». К многочисленным преступлениям вершителей революционного террора добавляется и этот грех отступничества от главной заповеди – о любви к Богу.

Правда, М. Волошин считал, что Блок изобразил «двенадцать безликих людей, в темноте вьюжной ночи вершащих свое дело распада и в глубине темного сердца тоскующих о Христе, которого они распинают». Но на чем основаны эти предположения? На возгласе «Господи, благослови!»? Неубедительно. Однако эта мысль Волошина получила парадоксальное продолжение в статье Б. Сарнова «Новые люди на арене истории» («Литература», 1994, № 12). «Смысл блоковской поэмы в том, – пишет Б. Сарнов, что эти двенадцать гонителей Христа – они-то и есть самые верные и истинные его апостолы…» И далее: «Он их осеняет, и благословляет, и ведет. Потому что в их безумии, в их маниакальности, в их одержимости живет и неиссякаемая жажда истины, и неистребимая вера в Него». Автор статьи называет красногвардейцев «апостолами новой веры», которая «отныне и навсегда должна утвердиться», как и «новая, иная, перевернутая шкала моральных ценностей».

При всем уважении к Бенедикту Михайловичу Сарнову не могу принять его версию, так как она не опирается на текст поэмы. «Новая вера»? Во что и в кого верят разрушители, живущие «без имени святого»? В поэме об этом ничего не сказано. В худшем случае – ни во что, в ином варианте – в большевиков, в Ленина, Троцкого. Но при чем тут Христос? С его апостолами они не имеют ничего общего. Куда он, Иисус, может их вести и на какие дела благословлять? Может ли Христос приветствовать и поддерживать «перевернутую шкалу моральных ценностей»? «Что же это за апостолы, которые выходят охотиться на своего Христа?» – справедливо негодовал М. Волошин. Да и Христос ли изображен в поэме? Если принять концепцию Б. Сарнова и согласиться с тем, что озлобленные бандиты – это и есть «истинные апостолы», то они апостолы антихриста, дьявола, не иначе. Но если в конце поэмы появляется лже-Христос, тогда и вся трактовка произведения должна быть «перевернутой». Однако та необыкновенная, истинно блоковская лирическая нежность, с которой написаны выбивающиеся из общего стиля поэмы последние строки, наряду с мучительными откровениями дневниковых записей, убеждает: в конце поэмы – явление Христа.

Обратимся к личности Иисуса, каким он предстает в канонических евангелиях (на них и ссылается Блок, говоря в дневнике о «Двенадцати»). Само имя «Иисус» означает «Спасение». Таким образом, речь идет о Сыне Божьем, Спасителе, посланном на землю, чтобы своими страданиями искупить грехи людей, спасти человечество. Он воскрешает мертвых, исцеляет больных, насыщает хлебом голодных, учит любить ближних и прощать своих врагов, помогать бедным и униженным, сулит горькую судьбу «не в Бога богатеющим», узурпаторам власти, призывает народ к покаянию. В случае истинного раскаяния самые страшные грешники могут рассчитывать на Божие милосердие (см. Нагорную проповедь Иисуса: Евангелие от Матфея, гл. 5–7).

Противоречит ли всему этому явление Христа в конце поэмы Блока? Думаю, что нет. Вероятнее всего, Иисус и выступает здесь как Спаситель грешных душ заблудших в политическом мраке людей. Он надеется на раскаяние тех, которые «не ведают, что творят». Остановить дикий разгул, образумить и вернуть душегубов в лоно Божие – это истинное дело Христа, а не возглавить и не благословить их на дальнейшие злодеяния. Вот что, по-моему, означает явление Христа, В известном письме Блока Ю. Анненкову есть любопытная мысль: «Если бы из левого верхнего угла „убийства Катьки“ дохнуло густым снегом и сквозь него – Христом – это была бы исчерпывающая обложка» (курсив Блока). Почему Христос должен появиться в момент убийства Катьки? Ведь не для того же, чтобы освятить эту бессмысленную расправу. Блудница Катька и ее убийца нуждаются в искуплении грехов, в прощении.

Упокой, Господи, душу рабы твоея…

(8-я глава поэмы)

Христос – «в белом венчике из роз». По этому поводу недоумевают и высказывают предположения. Свое мнение неуверенно выразил С. С. Аверинцев: «Особняком стоит фигура Иисуса Христа „в белом венчике из роз“ (влияние католической символики? Реплика образа Заратустры у Ницше?..» («Мифологический словарь», 1991).

По-другому комментировал эту строку Д. С. Лихачев («Заметки и наблюдения»: «В символике православия и католичества нет белых роз. Но это могли быть те бумажные розы, которыми украшали чело „Христа в темнице“ в народных церквах и часовнях». Лихачев рекомендовал обратиться к «Истории первоклассного ставропигиального Соловецкого монастыря» (СПб, 1899, с. 49), где имеется такое изображение Иисуса.

Анатолий Якобсон напомнил стихи Блока, где Иисус уже являлся в грозном 1905 году не в терновом венце, а в «цепях и розах»:

Вот он – Христос – в цепях и розах

За решеткой моей тюрьмы.

Вот Агнец кроткий в белых ризах

Пришел и смотрит в окно тюрьмы.

Это отнюдь не воинственный и революционизированный Христос, а «Агнец кроткий». Однако в поэме «Двенадцать» у него в руках флаг. Характерно, что красногвардейцы видят красный флаг, но в последней строфе, где звучит голос самого Блока, флаг наливается кровью, становясь кровавым флагом. По мнению М. Волошина, «кровавый флаг – это новый крест Христа, символ его теперешних распятий». В письме к Ю. Анненкову Блок выразился неопределенно: «Христос с флагом – это ведь – „и так и не так“». Сути дела это не меняет. Бандиты остаются и в поэме бандитами, а Сын Божий – Сыном Божьим.

Я предложил свое истолкование заключительной строфы поэмы. Журнал «Знамя» (2000, № 11) опубликовал иные трактовки. Вот некоторые из них:

«Белый венчик из роз» – мистическая белая роза (святая кровь) – таков завершительный образ «Двенадцати»: ключ к толкованию этой поэмы, более «религиозной», нежели «революционной». А еще точнее – религиозно-бунтарской, «по-блоковски соединившей в себе святость и святотатство, белое и красное» (К. Азадовский).



Блоковский Христос является «по ту сторону добра и зла»; для поэта он главным образом – универсальный символ того, что наступает «всё новое», что пришли давно им предрекавшиеся «неслыханные перемены, невиданные мятежи» (А. Лавров).



Двенадцать идут в слепой метели, вьюге, они не видят Христа, но можно допустить, что на каком-то витке истории они встретятся: жажда спасти душу приведет к Христу (С. Лесневский).



Это не благословение происходящего, не «освящение» стихийного разгула страстей, а изгнание бесов, преодоление стихийного аморализма, залог будущего трагического катарсиса для героев поэмы (Дина Магомедова).

Строфа поэмы, о которой спорят, многозначительна. Это конец поэмы, и это начало чего-то нового, важного в жизни человека и государства, ибо символическое появление Христа должно повлечь за собой какие-то действия, быть может, серьезные преобразования. Какие? В чем? В ком? Поэт сказал всё, что мог. Нам же остается еще долго размышлять и предполагать – занятие увлекательное и небесполезное.

 

Поиск

МАТЕМАТИКА

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.