logo

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

«Пушкин с Маяковским бы сошлись»?

В величии Пушкина – национального гения, овеянного всенародной любовью, кажется, никто не сомневается. Имя второго поэта на протяжении XX века вызывает бесконечные споры и диаметрально противоположные оценки, что само по себе свидетельствует о его незаурядности. В последние годы наиболее яростные обличители Маяковского чаще всего признают исключительную одаренность и мастерство его, не забывая при этом произносить напрашивающееся многозначительное «но», которое иногда и становится главным объектом их пристального внимания. Вероятно, самый характерный пример – разоблачительная книга Ю. Карабчиевского «Воскресение Маяковского» (1990), завершающаяся, впрочем, неожиданным объяснением автора в сохраненной любви к безответному поэту.

Тема «Маяковский и Пушкин» родилась в двадцатые годы и, едва прозвучав, сразу вызвала разноголосицу, бурлившую до 1935 года и вновь разгоревшуюся в период «перестройки» и многочисленных литературных переоценок. В 1924 году Маяковский в стихотворении «Юбилейное» позволил себе в шутливой форме поставить собственное имя рядом с пушкинским, чем, понятно, немедленно навлек на себя град нападок строгих литераторов, уличавших в мании величия «гениальничающего поэта» (выражение Г. А. Шенгели). Статьи на тему «Маяковский и Пушкин» изредка стали появляться в тридцатые годы после сталинской оценки Маяковского (в 1935 году) как «лучшего, талантливейшего поэта нашей советской эпохи», безразличие к памяти и произведениям которого объявлялось преступлением.

Статьи и отдельные высказывания, как правило, основывались на крайне скудном материале и по-разному трактовали позиции Маяковского. Одни уверяли, что он всегда, с 1912 и до 1930 года, будучи чуть ли не от рождения социалистическим реалистом, относился к Пушкину благожелательно или благоговейно. В подтверждение цитировались соответствующие строки «горлана-главаря». Другие признавали эволюцию взглядов поэта и даже вспоминали отдельные «неудобные» фразы Маяковского, но спешили во что бы то ни стало оправдать любое заявление «лучшего, талантливейшего».

Сближение имен Маяковского и Пушкина шло обычно по заштампованной дороге сопоставления одних и тех же произведений или строк, скажем, «Вакхической песни» и «Необычайного приключения…» – для доказательства светозарности и неиссякаемого оптимизма того и другого. Среди читателей же бытовало и поныне нередко бытует мнение, что сближение этих имен вообще немыслимо. А между тем высоко ценившая Маяковского Марина Цветаева была убеждена, что «Пушкин с Маяковским бы сошлись, никогда по существу и не расходились. Враждуют низы, горы – сходятся». Где же правда? Эта проблема ждет заинтересованного исследователя. Для меня же несомненно, что вопрос об отчужденности или близости двух поэтов, как и вопрос о пушкинских традициях и новаторстве Маяковского, во многом связан с зигзагами отношения поэта XX века к Пушкину.

В данной статье я хотел бы остановиться лишь на эволюции взглядов Маяковского на личность и творчество Пушкина, не ставя своей целью ни оправдание, ни осуждение высказываний поэта, а только (по возможности) объяснение их и ознакомление с ними читателей.

 

 


«Сбросить Пушкина…»

 

Начнем с 1912 года, когда девятнадцатилетний бунтарь Маяковский в футуристическом угаре и юном задоре подписал своеобразный манифест «Пощечина общественному вкусу», призывавший «сбросить Пушкина с Парохода Современности». Речь шла не только о Пушкине, «сбросить» предлагалось и Достоевского, Толстого, Горького, Блока и многих других, но Пушкин в поэзии – непререкаемый эталон, и, как известно, борьба за приобщение к этому эталону, за «своего» Пушкина, свое литературное знамя шла на протяжении столетия по крайней мере. Разошлись во мнениях литературоведы и после Октября 1917 года: вульгарные социологи изо всех сил революционизировали Пушкина (П. Н. Войтоловский и др.), представляя поэта чуть ли не марксистом. Другие непомерно раздували дворянские «предрассудки» Пушкина, уверяли, что его поэзия совершенно чужда советской эпохе; третьи, в поисках религиозных мотивов его творчества, словно бы не замечали социального содержания его произведений, и т. д. Но «сбросить за борт» великого поэта до футуристов всерьез пытался только Писарев.

Я встречал утверждения литературоведов о том, что геростратовски знаменитая фраза манифеста не соответствовала тогдашним взглядам Маяковского и что он якобы поставил свою подпись только в силу организационной связи с футуристами. Думается, что это не так. Стихи и ряд статей Маяковского подтверждают, что подобное заявление не было случайным. Нет, не Пушкин, любимый поэт Маяковского (звучит, может быть, парадоксально, но, судя по многочисленным высказываниям Маяковского, по неизменному интересу к поэзии Пушкина, знанию наизусть огромного количества пушкинских строк и т. п., судя по всему, – любимый), нет, не Пушкин раздражал Маяковского и вызывал его атаки, а позиция власть предержащих и литературных критиков, противопоставлявших «глашатаю революции» классиков. И так было всегда на протяжении двадцати лет творческой жизни Маяковского. Но имели значение и некоторые эстетические принципы поэта, о которых пойдет речь ниже.

Поначалу гнев Маяковского вызывало желание властей оказёнить, пригладить хрестоматийного Пушкина, приспособить его к официально узаконенной идеологии, превратить его поэзию в прикладное средство внедрения в массы благочиния, верноподданничества и убогой мещанской благопристойности. Против этого протестовал Маяковский в статье «Два Чехова» (1914): «Из писателей выуживают чиновников просвещения, историков, блюстителей нравственности… Так, в одном из южных городов ко мне перед лекцией явился „чин“, заявивший: „Имейте в виду, я не позволю вам говорить неодобрительно о деятельности начальства, ну, там Пушкина и вообще“». Об этом эпизоде поэт упомянул и в автобиографии «Я сам». Характерны воспоминания Марины Цветаевой о своем детском восприятии одного издания Пушкина: «…обезвреженный, прирученный Пушкин издания для городских училищ… Книжку я не любила, это был другой Пушкин… Но, помимо содержания, отвращало уже само название: для городских училищ, вызывавшее что-то злобное, тощее и унылое…» («Мой Пушкин»). И еще одно свидетельство умного очевидца и активного участника литературной жизни (речь идет о периоде 1914–1916 годов): «Пушкин по каким-то непостижимым причинам сделался в те годы прикрытием для всего скудного, тусклого, тривиального, трафаретного, чопорного. Всякая светская барыня, кропающая жидкие стишонки о розах, мимозах, очах и ночах, похвалялась своей близостью к Пушкину. Пушкин стал знаменем самых косных, реакционных литературных кругов…» (К. Чуковский «Два поэта»).

В этих условиях, казалось бы, и должен был ополчиться на Пушкина мятежный искатель новых путей. Но он не ополчился. Он даже взял поэта под защиту, когда литературный мэтр Брюсов в 1916 году умудрился дописать за Пушкина «Египетские ночи»:

Разбоя след затерян прочно

во тьме египетских ночей.

Проверив рукопись

построчно,

гроши отсыпал казначей.

Бояться вам рожна какого?

Что

против – Пушкину иметь?

Его кулак

навек закован

в спокойную к обиде медь!

В «Гимне критику» (1915) имя Пушкина соседствует с именем Данте, а в «Теплом слове кое-каким порокам» (1915) – с именами Щепкина и Врубеля. Пушкин для Маяковского и в этот период – великий поэт, живой, интереснейший человек, самобытная личность. Но «новое время – новые песни», новые формы. Эта идея была в крови у Маяковского с самого рождения его первых стихов. Он упорно ищет формы, адекватные новому содержанию, новой эпохе, ищет и находит свое поэтическое лицо. А ему твердят: «Это плохо, потому что не так, как у Пушкина». И он отвечает: «Вот с этим очиновничаньем, с этим канонизированием писателей-просветителей, тяжелою медью памятников наступающих на горло освобождающегося искусства слова, борются молодые» («Два Чехова»). Долгую борьбу за право (это слово выделено и в «Пощечине…») иметь свой образ мыслей, свой стиль, свой стих, то есть быть Маяковским, поэту придется вести всю жизнь. В одной статье я прочел, что Маяковский в ранние годы выступал лишь против формы пушкинских стихов, что его не устраивали их ритм, язык и тому подобное. Но и это не так. Словесное мастерство Пушкина восхищает Маяковского, провозглашавшего (по крайней мере до 1914 года) примат формы над содержанием. Классика он называет «веселым хозяином на великом празднике бракосочетания слов» («Два Чехова»), а упрекает как раз в подчинении творчества просветительским и воспитательным задачам. Причиной всех «неудач» гения он объявляет «отношение к поэзии не как к цели, а как к средству, как к вьючному животному для перевозки знаний» («Поэты на фугасах», 1914). В данном случае не вызывает сомнения ошибочность однобоких суждений Маяковского о Пушкине. Но ясно, что литературные принципы Пушкина, как их понимал тогда Маяковский, не соответствовали его эстетическим установкам.

Это было второй причиной раздражения Маяковского, когда перст указующий переводил его взгляд на пушкинский эталон. Разумеется, и характер творений футуриста в этот период трагически-пессимистическим и индивидуалистическим настроем, отвлеченностью образов, усложненностью языка (при всех его блистательных художественных находках) был далек от колорита пушкинской поэзии. В последующие предреволюционные годы, в дни мировой войны социальные мотивы звучат всё чаще в творчестве Маяковского; уже не слышно защиты и проповеди «чистого искусства», апофеоза слова как самоцели художественного творчества. (Вспомним статью «Два Чехова»: «Содержание безразлично… слова – цель писателя… каждый писатель должен внести новое слово… Все произведения Чехова – это решение только словесных задач».) Пушкинские слова, строки, образы вклиниваются в стихотворения Маяковского («Последняя петербургская сказка», 1916 год, и другие).

Реалистичнее становятся произведения Маяковского, яснее – выражение чувств и мыслей, проще – поэтический язык. Это уже шаг к Пушкину, к его эстетическим принципам.

 

 


«А почему не атакован Пушкин?»

 

Революция 1917 года смешала всё не только в великом доме России, но и в умах многих талантливых и честных писателей. Радужные надежды, неподдельный энтузиазм, готовность вынести «временные трудности», потому что «там, за горами горя, солнечный край непочатый», – всё это было. Этими чувствами охвачен и Маяковский.

Пролеткультовцы снова, как и футуристы в 1912 году, кликушествуют: «Долой классику!», требовательно добавляя: «Даешь социалистическое искусство!» Маяковскому Пролеткульт не нравился, как и РАПП позднее, но и он, находясь во власти «ревинстинкта» и, теперь уже надолго, идеи достижимого коммунизма, искренне («потому что нет мне без него любви») выкрикивает лозунги, которые оказываются даже левее официально большевистских. Новое в его понимании – это безоговорочное отрицание старого. Он готов повести за собой роту в наступление на прежнее искусство и с агрессивной запальчивостью взывает в стихотворении «Радоваться рано» (1918):

Время

     пулям

           по стенке музеев тенькать…

А почему

     не атакован Пушкин?

А прочие

     генералы классики?

«Ассенизатор и водовоз» зарвался, факт, как сказал бы известный литературный герой. Впрочем, желающих атаковать Пушкина было достаточно среди малообразованных «культурологов».

Мгновенно почувствовав неладное, нарком А. В. Луначарский поспешил печатно обуздать ретивого коня, у которого обнаружились «разрушительные наклонности по отношению к искусству прошлого». Маяковский оправдывался, говорил, что его не поняли, но слово было сказано, выкрик лег на газетную полосу. В стенограмме выступления поэта в дискуссии «Пролетариат и искусство» 29 декабря 1918 года читаем; «Поэт Маяковский отбрасывает обвинение, что левые будто бы призывают к насилию над старым искусством. Он сам готов возложить хризантемы на могилу Пушкина», но «покойники» не должны «влиять на творчество наших дней».

Утешает лишь то, что жуткое стихотворение «Радоваться рано», написанное в год, когда даже Блок поверил большевикам и когда большевистски-эсеровски особенно богохульствовал Есенин, было единственным проявлением со стороны Маяковского грубой антипушкинской агрессии в общем пролетарском хоре, жаждавшем сожжения творений Рафаэля и разрушения музеев. Чаще всего проглядывают изумление, любовь, нежность, иногда – веселое противостояние, легкие кавалерийские наскоки. Доктор филологических наук Э. Г. Бабаев считал стихи Маяковского о Пушкине «неотразимо веселыми, живыми и сердечными» («Литературная газета» от 20 июля 1988 года). Но стихи о Пушкине – впереди. А мы остановились на позиции писателя в 19181919 годах. Столь резкого выпада Маяковский больше никогда не позволит себе, но в 1919 году взгляды его существенно не менялись. Об этом свидетельствуют, например, его полушутливые ответы на анкету «Некрасов и мы». Любопытно наблюдение Б. Бурсова («Судьба Пушкина»): «Даже Маяковский, подчинивший свое перо прямому служению эпохе, мерил себя преимущественно Пушкиным, хотя по программности своего творчества куда ближе к Некрасову».

Не исключено, что воинственный пыл Маяковского остудили выступления В. И. Ленина в 1920 году и резолюция ЦК РКП(б) о Пролеткульте. Как известно, Ленин, хотя и готов был разогнать чуждый ему Большой театр, всё же декларировал необходимость освоения культурного наследия.

Так или иначе, но в 1920–1923 годах Маяковский не сделал ни одного крутого выпада непосредственно против Пушкина (разве что упомянул в 1921 году «вылинявший пушкинский фрак», но это уже невинный троп в полемике с пролеткультовцами и в связи с многократно повторенным им же требованием «дать новое искусство», «новые формы»). Зато пушкинские образы и выражения взяты на вооружение – и надолго. Это и в «Стихотворении о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе» («Правдив и свободен мой вещий язык»), и в стихотворении «О поэтах». Можно вспомнить и антибюрократическое стихотворение «Анчар», и перифраз разговора Татьяны с няней в четвертой главе поэмы «Хорошо!» – с сатирической окраской.

 

 


«Я люблю вас…»

 

Такое впечатление, что всегда существовавшую любовь к поэзии Пушкина Маяковскому долго мешали выразить соображения идеологического и эстетического порядка. Раскованность души и слова пришла в 1924 году. И это было ощущение радости, счастья. Позднее, когда в СССР впервые заговорит радио, Маяковский употребит именно это слово – счастье: «Счастье небольшого кружка слушавших Пушкина сегодня привалило всему миру…» («Расширение словесной базы», 1927 год).

К 1924 году назрела потребность самовыражения в разговоре с Пушкиным по душам обо всём, что волнует. Несомненно, сказалась и атмосфера всенародного празднования 125-летия великого поэта. «Свободно и раскованно», не стремясь к строгой последовательности и логике, как это бывает в интимной дружеской беседе «entre nous», Маяковский ведет откровенный разговор с близким по духу умным человеком, который всё поймет с полуслова. И радостное ощущение от общения с Пушкиным не покидает поэта другой эпохи:

Мне приятно с вами, —

           рад,

                что вы у столика.

И знаменательно, что начинает этот разговор «агитатор» и «горлан» отнюдь не с политики, а с сугубо личных проблем – с любви. «Любовная лодка», о которой через шесть лет с горечью напишет Маяковский в предсмертной записке, уже сейчас идет ко дну: принципиально меняются отношения с Лилей Брик, гаснет «несгораемый костер немыслимой любви», но сохраняется дружба. Только дружба. Тяжело переживает поэт крушение; тоскливое состояние души не скроешь за привычно утешающими скучными сентенциями вроде: «…можно жить, работать можно дружно». Неудержимо вырываются другие слова: «горе», в сердце «стон», «я теперь свободен от любви и от плакатов», «бесполезно грезить, надо весть служебную нуду», преодолеть «меланхолишку черную», «их и по сегодня много ходит – всяческих охотников до наших жен». Это всё – «и любовь пограндиознее онегинской любви» – о себе, всё имеет жизненную основу, и обо всём этом хочется поведать Пушкину. Кому же еще?

Было всякое:

        и под окном стояние,

письма,

        тряски нервное желе.

Вот

        когда

             и горевать не в состоянии —

это,

        Александр Сергеич,

             много тяжелей.

Айда, Маяковский!

        Маячь на юг!

Сердце

        рифмами вымучь —

вот

        и любви пришел каюк,

дорогой Владим Владимыч.

Горькие строки. Но об этом невозможно молчать, душа просит лирики, хотя и цензор может за это «нацыкать», и, как скажет автор в политической поэме, превращаясь снова в «главаря», «нынче не время любовных ляс». Разговор с Пушкиным размягчил его стонущее сердце, и ему не хочется оставлять больную тему. Но нельзя же забывать о своем имидже, и Маяковский, вдруг меняя тональность, грубовато перефразирует любимые им пушкинские стихи:

Я знаю: век уж мой измерен,

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я.

Процитировав это четверостишие на диспуте в том же 1924 году, уже не ерничая, Маяковский добавил: «Конечно, мы будем сотни раз возвращаться к таким художественным произведениям, и даже в тот момент, когда смерть будет накладывать нам петлю на шею, тысячи раз; учиться этим максимально добросовестным творческим приемам, которые дают верную формулировку взятой, диктуемой, чувствуемой мысли. Этого ни в одном произведении в кругу современных авторов нет».

В «Юбилейном» звучит своего рода признание поражения – долговременная атака на лирику не удалась:

Но поэзия —

        пресволочнейшая штуковина:

существует —

        и ни в зуб ногой.

Дескать, извините, читатели, вот и я ударяюсь в лирику, беседуя с дорогим мне Пушкиным, и «даже ямбом подсюсюкнул», хотя и считаю, что прошло время «ямба картавого».

Пушкина автор пытается представить своим современником и объясняет ему положение дел в советской поэзии, в новом российском быте.

Есть, конечно, и в этом стихотворении доля политики, есть строки, говорящие о том, насколько поэт еще во власти большевистского «ревинстинкта». Это типично комиссарский подход к решению судьбы Дантеса:

Мы б его спросили:

– А ваши кто родители?

Чем вы занимались

          до 17-го года? —

Только этого Дантеса бы и видели.

Это уже не шутка. Теперь мы, презирая Дантеса, но зная трагическую историю нашего государства, можем сказать: жуткие слова. И тем более не следовало их произносить Маяковскому – сыну дворянина. Но было сказано. Произнес их поэт – порождение «страшных лет России» и, как ни крути, честный, убежденный, верящий, но все-таки во многом рупор советской власти.

А отношение к Пушкину, как и к классической литературе в целом, говоря нынешним языком, стабилизировалось. «С поэзией прошлого ругаться не приходится – это нам учебный материал», – пишет он в статье «Как делать стихи» (1926). Пушкина оценивает как «наиболее замечательнейшего за всё время существования России поэта», а стихотворение «Я памятник себе воздвиг…» называет «блестящим» (выступление на диспуте о политике Совкино, 1927 год). И в статье 1928 года: «Все рабочие и крестьяне поймут всего Пушкина… так же, как понимаем мы, лефовцы: прекраснейший, гениальнейший, величайший выразитель поэзией своего времени» («Вас не понимают рабочие и крестьяне»). Выходит, и в самом деле, как сказано в «Юбилейном», «у лефов появился Пушкин».

 

 

«Я перегнул…»

И всё было бы вполне чинно и благопристойно, но не могут угомониться противники Маяковского: как же это наш простой современник поставил себя в один ряд с Пушкиным:

После смерти

          нам

               стоять почти что рядом:

вы на Пэ,

          а я

               на эМ.

Этого Маяковскому простить не могли. И словно не замечали шутливого тона поэта. Броские эпатирующие строки, вытеснив остальные, прочно осели в памяти. Критиковали, высмеивали, бранились и всерьез доказывали, что Маяковский не Пушкин, во всём противопоставляя одного поэта другому. Само сближение этих имен и любое спокойное сопоставление их творчества, вероятно, было бы лестно для Маяковского, но беда в том, что чаще вспоминали Пушкина лишь для того, чтобы уколоть, унизить, уничтожить Маяковского как поэта, и это взвинчивало, бесило его, вызывало его ответные реплики, не всегда справедливые.

Отстаивая свой акцентный стих, Маяковский идет напролом: «Ямбы и хореи нам не нужны. Ямбов и хореев давно не существует. Ямбами и хореями давно никто не пишет… Я не знаю их и не желаю знать. Ямбы задерживают движение поэзии вперед…» (выступление в клубе рабкоров «Правды» 11 апреля 1926 года). Откуда такое ожесточение? Да вот, говорит поэт, учебник Шенгели рекомендует пользоваться исключительно ямбами и хореями. И не только Шенгели.

Прямое или косвенное противопоставление Маяковскому Пушкина стало общим местом диспутов и публикаций двадцатых годов. Это отражено в воспоминаниях Н. К. Крупской, Л. А. Кассиля, В. В. Полонской, А. Н. Сереброва и других. Напомню один эпизод, описанный Крупской. В 1921 году Ленин посетил ВХУТЕМАС. Молодые художники зачитывались стихами Маяковского. «По-моему, Пушкин лучше», – охладил их пыл Ленин. Наверняка об этом случае кто-нибудь рассказал Маяковскому. А. Н. Серебров передает возмущенные слова поэта: «Довольно тыкать в меня Пушкиным… Надоело… Слава, как борода у покойника, вырастет после моей смерти».

Вероника Витольдовна Полонская, воспоминания которой впервые опубликованы в «Вопросах литературы» (1987, № 5), рассказывает, как Владимир Владимирович (видимо, летом 1929 года) в санатории, недовольный тем, что некий профессор противопоставлял ему Пушкина (у Пушкина, мол, «плавность стиха», «приятные размеры», а у Маяковского – «барабанная дробь»), стал возражать: «…ритмы Пушкина и его времени далеки от нас… у нас в жизни другой темп и ритм, это обязывает к совсем иной, стремительной стихотворной форме, к рваной строке и так далее». И добавил: «Пушкина ценят еще за то, что он умер почти сто лет тому назад. У Пушкина тоже есть слабые места…» Но потом, остыв, сказал Веронике Витольдовне: «Я перегнул. Пушкин, конечно, гениален…»

Вопреки заявлениям, что Маяковский отрицает классиков, он, протестуя против рапповского вульгарного социологизма, пишет остро сатирическое стихотворение «Марксизм – оружие, огнестрельный метод. Применяй умеючи метод этот», в котором, по существу, берет под защиту великих поэтов России. В черновике к стихотворению был заготовлен эпиграф – цитата из книги Л. Н. Войтоловского о том, что якобы по замыслу Пушкина ложе Клеопатры в «Египетских ночах» символизирует декабристскую Сенатскую площадь.

Отметая обвинения в литературном нигилизме, поэт вновь и вновь объясняет свою позицию. За три недели до смерти, 25 марта 1930 года, он говорил, что никогда «уничтожением классиков» не занимался, а выступает «за изучение, за проработку их, за использование того, что есть в них полезного для дела рабочего класса. Но не нужно относиться к ним безоговорочно, как часто встречается у нас…» Владимир Владимирович не знал, что через несколько лет его имя будет столь же безоговорочно канонизировано, но уже в приказном порядке.

К концу двадцатых годов произведения Пушкина издавались такими тиражами, о которых мог только мечтать великий поэт. Маяковский радостно приветствовал это в стихотворениях 1928 года «Шутка, похожая на правду» и «Счастье искусств»:

Многоэтажься, Гиз,

         и из здания

слова

         печатные

                лей нам,

чтоб радовались

         Пушкины

                своим изданиям,

роскошным,

         удешевленным

                и юбилейным.

Вот и вся история отношений, печальная и радостная, может быть, неполная, история, отразившая по-своему явления российской общественной и литературной жизни десятых-двадцатых годов, эстетические принципы и характер Маяковского, эволюцию некоторых взглядов его, заблуждения и правоту, как и ошибки, преступления и правоту сложной эпохи.

 

 

Калькулятор расчета монолитного плитного фундамента тут obystroy.com
Как снять комнату в коммунальной квартире здесь
Дренажная система водоотвода вокруг фундамента - stroidom-shop.ru

Поиск

МАТЕМАТИКА

Блок "Поделиться"

 
 
Яндекс.Метрика Top.Mail.Ru

Copyright © 2021 High School Rights Reserved.